Реестры памятных знаков, установленных по проекту "Наследие Красноярского края"

Труженики края

Герои

Эрдман Николай Робертович (1900 - 1970)

Информационная справка:

изображение

В начале 30-х годов на одном из гостевых вечеров в Кремле мхатовцем Качаловым была прочитана басня Эрдмана «Случай с пастухом». «Один пастух, большой затейник, сел без штанов на муравейник. Но муравьи бывают люты, когда им причиняют зло, и через две иль три минуты он поднял крик на все село. Он был искусан ими в знак протеста. Мораль: не занимай ответственного места». Почувствовав убийственный характер сатиры, власть предержащие решили, видимо, своевременно осадить ретивого сатирика, а заодно и тех, кто стоял рядом. Так октябрьской ночью 1933 года на съемках «Веселых ребят» в Гаграх были арестованы сценаристы фильма Николай Эрдман и Владимир Масс. Сослан в Сибирь, в Енисейск.

В ноябре 1933 года опальный баснописец поселился в Енисейске на квартире по ул. Сталина 23 (ул. Н. К. Крупской), где «...жил в невероятных условиях... в комнате, в которой кроме меня помещалось четверо ребят и трое взрослых, - писал он в одном из писем.

...Наконец, вчера я нашел себе комнату... с тремя столами, одной кроватью, а главное, без детей. Хозяева пока очень милы, и мне кажется, мы будем друг другом довольны... В Енисейске кроме природы ничего нет. Сегодня взял в библиотеке «В людях». Здесь, к сожалению, даже в люди выйти нельзя... Я ложусь в 9-10 часов, а встаю в 6-7. День короткий, и мне его никак не хватает... Сидеть ночью нельзя – нет света... Сегодня получил посылку... Я нес ее по городу с видом победителя, и все смотрели на меня с завистью... Сегодня был в Райпрофсовете и в Райкоме партии, предлагал им себя. Вероятно, буду работать в клубе...».

Позднее в одном из писем к матери Николай Робертович с присущей ему иронией пишет: «Жизнь моя в Енисейске тиха и однообразна... Местное население без сомнения живет по-иному, и жизнь в городе бьет ключом. Со дня моего приезда уже успели сменить двух заведующих клубом, назначить третьего председателя Райпрофсовета. Стоит мне только договориться с каким-нибудь доверчивым человеком о службе, как нужно все сначала начинать с другим. Последняя председательша Райпрофсовета предложила мне режиссуру в городском клубе, но вот уже 4 дня я ее не могу найти – возможно, что смелую женщину уже сняли... В клубе изредка играет единственная в городе труппа любителей. Передай мхатовским актрисам, если им нечего играть – пусть приезжают, я поставлю «Марию Стюарт» или «Орлеанскую деву...». Вчера был в театре. Толкучка у вешалки такая же, как на концертах в Доме Союзов. Спектакль должен был начаться в 8 часов, начался в 10. Совсем, как на премьерах у Мейерхольда. До начала спектакля в большом фойе, под рояль и одну керосиновую лампу происходили танцы. Танцевали исключительно женщины. Мужчины все время подталкивали друг друга и даже притоптывали на месте, но дальше этого дело не заходило. Во время перерывов в танцах мужчины пели. Тут уже женщины подталкивали друг друга, но дальше этого у них тоже дело не заходило. После танцев начался спектакль. Шли «Без вины виноватые». Играли заключенные в Енисейский «Домзак». Замечательно, что люди могут приехать из тюрьмы в клуб играть Островского. Еще замечательней, что ни актеры, ни публика этому не удивляются. Играли очень плохо. После первого акта я пошел домой. Моя хозяйка смеется надо мной и называет меня «красной девицей» и «домоседом».

Из письма Эрдмана:

«Сегодня пятьдесят два градуса, хозяйка моя поехала на Енисей полоскать белье – вот как здесь относятся к морозам. Сейчас она вернулась и, прыгая у печки, рассказывает, что у проруби, кроме нее, никого не было. Стало быть, я живу у самой храброй хозяйки в городе. Буду самым храбрым жильцом и понесу письмо на почту».

Мы поинтересовались, где примерно жил Эрдман и получили такой ответ от библиотекаря Енисейского музея Ильиной Тамары Павловны: «Вроде бы он хаживал в сторону (современной) улицы Горького». От Енисея это очень далеко, примерно, с километр. Не удивительно, что Эрдман был поражен поступком хозяйки.

Далее он пишет: «Живу я хорошо, – здоров, сыт. О работе лучше не говорить. Если бы я был певец, я мог бы сказать, что потерял голос, но я все больше и больше сомневаюсь, что он у меня когда-нибудь был. Это обстоятельство примиряет меня с Енисейском и заставляет с ужасом думать о Москве.

В 1934 году Эрдман был переведен в Томск. В 1936 году его освободили, но без права жительства в столице и других крупнейших городах.